anonym


Наше будущее.
В дупле старого дуба свила себе гнездо кукушка. Кроме нее больше некому
теперь растить ее птенцов. Но, видимо, и им остались считанные дни, а этот
дуб -- последнее живое дерево на Земле.
По абсолютно пустой автомагистрали с огромной скоростью несется шикарный
белый Мерседес. Некому утихомирить лихого водителя. Машина тормозит у
придорожного магазина, из нее выходит красивый мужчина в безупречном
костюме и заходит в пустой магазин, берет с полки бутылку минеральной воды.
Мужчина возвращается к машине, открывает дверь и протягивает воду женщине,
сидящей на заднем сидении. Эти мужчина и женщина - единственные люди на
мертвой планете.
Живот женщины заметно увеличен. Женщина жадно пьет воду. Жарко. Несмотря на
то, что уже середина ноября, на улице стоит 30-ти градусная жара.
Они несутся дальше мимо небоскребов с многочисленными офисами, магазинами,
квартирами, где давно уже никто не работает и не живет.
- Ты знаешь, милый, я хочу, чтобы у нас было двое детей, два мальчика, и я
уже придумала имя нашему первенцу.
- Какое же, Ева?
- Каин.
Strange Girl


Твой образ зыбко растворяется
В слепой назойливости дня:
Не сохранить, и не избавиться -
С дыханьем входит он в меня.
Разлита в мире боль тончайшая,
Иссякла времени струя.
Тобой лишь полон я, легчайшая,
Светлейшая печаль моя.
Мне говорят, - вода весенняя
Легко смывает все следы,
С надеждой пью дожди забвения,
Но в каждой капле снова - ты!
Узор простой, узор таинственный
Сетей дождя, осколков дня...
Но уж не жаждет сердце истины -
Покоя просит и огня...

Spiritus


А, старина Стори! Выпить, говоришь, ну что же, выпьем, естественно, отчего
бы не выпить - с хорошим человеком? Исключительно приятно. Ну что же,
Стори, налил ты мне до краев, от души, а это наверно потому, что я тебе
нравлюсь, угадал?
А я тебе со своей стороны предлагаю травки покурить, свернуть по паре
джойнтов, пыхнуть, расслабиться... Исключительно пыхнуть.
И подождем, пока ты чего-нибудь напишешь, а то пародировать пародии рука не
подымается.
ИП-46
Hoaxer





Суббота, 12 декабря 1998

Выпуск 6


Какой декабрь! - Короткая жара.
Как срезанные елки одиноки!
Парит земли горбатая кора,
И, видимо, опять пускает соки.
А я-то стар. Я греюсь и урчу,
Машу рукой, нагруженной ракеткой,
Опять не попадаю по мячу
В единоборстве с сеткой, сеткой, сеткой.
Я очень слаб. Я начисто лишен
Амбиций, кирпичей и арматуры.
Я был рожден, наверное, левшой,
Но стал апологетом конъюнктуры.
Уже декабрь. Кругом - такая голь,
Так пусто, что и места не осталось.
Я лишний, словно лишний алкоголь,
Особо нежелательный под старость.
А ведь недавно я еще парил.
Движенье век - и вот уже декабрь.
И я держусь ведущих вниз перил
И медленно растаиваю в кадре.

Павел 


Музей изобразительных искусств им. А.С. Пушкина
Разводы краски
на матовом стекле палитры,
как мысли,
блуждающие в темноте, -
не сформулированы в слове,
не высказаны на холсте.
Молчание
сосредоточенной души,
качающейся в зыбкости тиши,
нанизывающей последнее звено
воспоминаний, которым не дано
еще раз в полной мере воплотиться.
Воспоминания -
налипшая на руки глина;
и как гончарный круг - круг света,
выхваченный лампой на столе,
там, в темноте, над ним
рождалось чудо, - невидимые нити
кружением веретена сплетались
в тоненький узор.
Предметы обихода,
разложенные на столе,
один с другим сцепляясь,
как слова в строке рождают стих,
как колыбель баюкает ребенка,
несли в себе под покрывалом формы чувство,
которое в телепатическом сеансе
струилось между пальцами руки
и застывало на холсте
прекрасной маской.
И в гробнице,
в которой Лазарь погребен,
звучали осторожные шаги,
и кто-то вглядывался в лица,
читая летопись времен.
Uliss


Сонное небо угрюмо глядит
В проснувшееся окно,
Будет еще один день прожит,
Но канет и он на дно.
А окна наивные будут опять
Распахиваться и краснеть,
Холеному солнцу восторги слать
И трепетно так звенеть.
Его освещенство, чахоточный день,
С румянцем во весь горизонт,
Презрительно бросит к ногам моим тень -
Тюремный скупой рацион.
Обняв ее нежно, к закату приду
И в бездне ночной утоплю,
Наутро я новую тень найду,
Чтоб снова сказать ей :"Люблю!"
Spiritus


Любовь
Существ рвало. Легко и не горько. Обласканные горла и носоглотки
перестроились в режим санкционированного сострадания. Рвало бордовыми
лепестками и пыльцой, водой повышенной плотности, остатками губ. Сотрясало
в великолепном инсайте самоотдачи. Пахло электричеством, оранжевыми духами,
сальными волосами. Рвало пряностями, буднями Индии, тяжелым сном, лазурным
семенем, ритуальной кровью. Рвало отчаянно. По-доброму булькало. Дети
трогали руками переливающиеся пузыри и потом не болели. Ночью рельефная
жижа люминесцировала. Можно было тайком пробраться в места ее скоплений и
натереть себе веки, соски и лобок теплым невиданным месивом. А потом всю
ночь претерпевать волнующие эманации. Привыкнуть к наслаждению, лететь
сквозь простыню, под землю, к предкам в тартарары.
Старики прилипали к стенам со стаканами и слушали милую песнь преодоления
тошноты и торжества чистого потока. Глаза их облегченно мигали во время
пауз и таращились, когда песнь переливалась в балладу. Рвотные звуки
сопровождали чудеса. В разгар ночи ритм заметно стихал. Убаюкивающие
мелодии стекали с белых сгустков воздуха. Медленно, ложью, стихотворным
размером. Посыпались стаканы. Старики упорно засыпали на осколках.