Только люди - всего лишь люди, и, даже сознавая справедливость слов Гершеле,
они предпочитали его своеобразной  критики не слышать  и не видеть, ведь все
замечания Гершеле были такими смешными и занозистыми, что их потом еще долго
передавали  из уст в уста.  Гершеле нажил в  Острополе слишком много врагов,
вот почему, как говорят, ему пришлось довольно  долго  скитаться по Подолии,
не брезгуя  и попрошайничеством,  пока,  наконец, в какой-то  корчме  он  не
повстречался с ребе Борухом из Меджибожа и его хасидами.
     Гершеле вовсе не был  пустым скоморохом. Многие его шутки  построены на
игре словами из Священного  Писания и других  еврейских  книг  (такие  шутки
особенно трудны для  перевода). В  родословии Гершеле упоминают его прадеда,
раби Шимшона из Острополя, который был раввином в Подолии накануне  погромов
Богдана Хмельницкого в 1648 - 1649 годах. Рассказывают,  что к  раби Шимшону
ежедневно являлся  ангел и посвящал праведника и каббалиста  в тайны Учения,
так  что после этих "уроков"  он  написал  свой  комментарий  к Торе. Однако
заслуги перед Небом  не  помогли раввину спасти свою общину от  погромщиков.
Когда  озверелые казаки  ворвались в  Острополь, раби Шимшон собрал евреев в
синагоге, и все они погибли, освящая Имя Господне.
     Видимо, Гершеле был первым еврейским шутом - не свадебным затейником  и
сочинителем  экспромтов  бадханом,  не  дурашливым  или  нарочито  серьезным
пуримшпилером, а именно шутом при дворе ребе Боруха в Меджибоже, тем, что на
иврите называется лец, то есть насмешник и пересмешник.  Шуты, как известно,
имелись  при  дворах  европейских  монархов и  крупных феодалов  и  обладали
совершенно особым социальным статусом. В образе  шута словно соединились два
персонажа. Один - грубый,  некультурный, не связанный никакими условностями.
Другой - мудрец, насквозь видящий людей, читающий их мысли,  маг  и чудодей.
Ясно,  что  чем   более  регламентирована  жизнь  общества,  тем  с  большим
нетерпением ждут в нем минуты раскрепощения, тем готовнее примут шута  в его
первой ипостаси. С другой стороны, в обществе, где мистика почитается высшей
мудростью и  наградой  за  благочестие,  а  магия  воспринимается  как  удел
избранных, осененных Высшей  милостью, вторая ипостась шута вызовет душевный
трепет  и будет притягивать  к себе  людей, жаждущих прикоснуться к Святому.
Хасидское бытие совмещало  в себе  и ревностное  религиозное  благочестие, и
строго узаконенный церемониал во  всем, что касалось цадика, и привычное, но
всегда  напряженное  ожидание  мистических  откровений  и  чудес,  а  потому
создавало идеальные  условия  для  появления шута. Гершеле  Острополер  стал
еврейским  "придворным"  шутом  не  только  в  силу собственного  остроумия,
дерзости  и наблюдательности,  но  и  благодаря существованию пышного  двора
ребе.
     Давно замечено, что ивритское "лец" при обратном прочтении превращается
в  "цел",  то есть  "тень". Еврейский  шут Гершеле во  многом  был  "теневым
отражением" своего патрона. Их объединяло несколько основополагающих черт: и
тот и другой хорошо знали природу человека (ребе, бывало, говорил: "Для моей
души  нет ничего сокрытого"); и  тот  и другой  были  достаточно начитаны  в
еврейской  религиозной  литературе,  однако  в  силу разных  причин  избрали
мирскую жизнь в гуще людских масс, а не ученое затворничество. Оба  не могли
не  отреагировать  на человеческое несовершенство, потому что им были дороги
мораль  и исполнение  заповедей.  Может  быть,  благодаря  этому  глубинному
сходству Гершеле так любил переодеваться  в одежды ребе и - пока тот бывал в
разъездах или надолго исчезал в своей комнате - усаживался в кресло цадика и
вместо него устраивал прием посетителей,  как если бы он был сам ребе Борух.
Не  только приехавшие издалека, но и  домашние не могли распознать подмены в
осанистом и авторитетном "ребе",  а полученные от Гершеле советы действовали
безотказно.
     Однако жало критики Гершеле Острополера  не щадило и  цадика, и  тут мы
имеем прямо противоположные сведения о  характере  их отношений. У маскилим,
просвещенных евреев нового  времени, сложилось резко отрицательное отношение
к  хасидам,  и  потому  и  ивритский   поэт  Авраам  Дов  Готлобер  в  своих
"Воспоминаниях", и Семен Дубнов  в "Истории хасидского раскола"  сходятся на
том,   что   "вообще,  Борух  представляет   собою   первообраз  позднейшего
украинского цадика,  со  всеми  непривлекательными  чертами этого типа. Внук
Бешта, восседавший  на  престоле  своего  славного  деда, в его  резиденции,
воплощал уже собою  грядущее  вырождение  хасидизма". Поэтому они настойчиво
повторяют историю о том, как гневливый цадик в конце концов потерял терпение
и  в  ответ  на  особенно  обидную шутку Гершеле  приказал спустить  шута  с
лестницы. А поскольку дело было в разгаре  многолюдного пиршества и все были
несколько    навеселе,   бросившиеся   исполнять    веление   ребе    хасиды
переусердствовали, и  Гершеле получил тяжелую травму,  от  которой вскорости
скончался. Эта  версия получила широкое хождение в художественной литературе
о Гершеле, в частности, в рассказе Ицика Мангера.
     В отличие от  кругов еврейских просветителей  хасиды благоговейно  чтят
память ребе Боруха.  В  сборниках  хасидских историй,  например,  в том, что
составлен раввином  и ученым Шломо Йосефом Зевином (1890, Белоруссия - 1978,
Иерусалим), ребе Борух из Меджибожа предстает великим провидцем, заступником
хасидов  и на небе, и на земле. В апологетических  источниках  мы  не найдем
обвинений  цадика   в  гибели   его   шута,   напротив,   там  говорится   о
снисходительности ребе и безнаказанности проделок Гершеле.